Равараумо слушал, но не слышал. Он всегда был таким: решительным, стремительным, непокорным. Разящий меч своего брата-близнеца, его верный защитник и помощник, рвущийся вперед, Повелитель Бурь был далек от той простой мудрости, что открывалась Эстельфирину. Умайа умел убеждать и владел словом, но сейчас в его голосе и речах уже не было прошлой силы. Запертый в пещере беглец устал настаивать и повторять от года к году одно и то же. Непомерное терпение делало его стойким к лишениям и дарило уверенность в выбранном пути, но одного лишь этого было уже слишком мало, чтобы остановить Равараумо, чтобы спасти его и оградить от ошибок. Близнец хотел жить, а не существовать, и разве можно было винить его в том, что в своем отчаянии он обратил взор на Запад, видя в валар последнюю надежду? Эстельфирин не винил и не осуждал, но взгляд его наполнился небывалой горечью и тяжелой грустью. Надежды не было. Никакой. Никогда. Им просто лгали, твердя о благости Света и истинности Тьмы, но они не Дети Эру, чтобы заблуждаться вечно…
~ Брат мой, - голос умайа прозвучал спокойно и тихо. Он уже не баюкал, не усмирял и не окутывал, позволяя забыть о боли и муках феа. Не был лекарством от страхов и безнадежности, но не был и медленным ядом, коим обращался столь часто в былые годы. Эстельфирин пытался лишь донести мысль. Договорить, достучаться, допеть прежде, чем станет слишком поздно, - Мой наивный старший брат… Сколь много заблуждений еще осталось в чертогах твоего разума. Благословенный Аман, как назвали его эльдар, вовсе не так прекрасен, как тебе кажется. Это не место для жизни – это золоченая темница, из которой не выбраться. Неужто думаешь ты, что валар позволят нам жить среди Старших Детей Илуватара? Неужто ты думаешь, что они дадут тебе то, чего ты так жаждешь? В Амане мы оба окажемся вечными пленниками, и я ясно вижу, как твой дух будет метаться от невозможности вырваться. Нам не дадут уйти, и не станут прощать, но видит Эру, я и не нуждаюсь в прощении лжецов, превративших Арду в край обмана. Я не нуждаюсь в помощи тех, что уча нас, предпочли слепую покорность и безволие. Не нуждаешься и ты. Брат мой, ты не ручной зверь, чтобы жить, кормясь с рук хозяев, и валар не хозяева нам. Они лишь возомнили себя таковыми. И они взрастили эльдар в ненависти к Врагу. Этот народ беспощаден, а вовсе не так прекрасен, как тебе мнится, а люди, что верны им и того хуже. Неужто ты думаешь, что они станут перевозить меня в Валинор? Я погибну прежде, чем доберусь до их городов. И если бы только это действительно была Смерть…
Бескровные губы тронула слабая улыбка. Эстельфирин уже давно не боялся гибели. Он ждал конца, как спасения и освобождения, но никто не обещал ему этого. Все, что могли дать дети Эру – это свободу от тягот хроа, а все, что могли даровать валар – это бесконечное ожидание, имевшее смысла не больше, чем прозябание в холодной пещере. Но здесь у Эстеля хотя бы была цель, кусочек веры, едва тлеющий уголек надежды на то, что однажды он сможет помочь близнецу, сможет спасти его от безумия, что подступало все ближе. Видел ли это Равараумо? Понимал ли? Умайа сомневался. Его брат никогда не был мыслителем. Он владел клинком, а не душами, он не служил ни Владыке Судеб, ни Властителю Снов.
Эстельфирин моргнул, хлопая длинными светлыми ресницами и замер, слушая звучание боевого рога. Могучее звучание Запада. Дети Эру снова явились на их порог, чтобы изгнать поселившееся в пещере лихо. Впрочем, дети ли? Умайа не мог почувствовать. Его влияние не простиралось так далеко и было слишком слабо, чтобы использовать что-то, кроме ушей и глаз, а они говорили немного и часто лгали. Дурные советчики. Бывший предводитель темных легионов повозился и сел удобнее. Ему нужно было сосредоточиться, чтобы применить силу и выдворить прочь незваных гостей. Это утомляло. Обыденностью, неуместностью, ненужностью, но еще больше тем, что отвлекало от важного. Эстельфирин предпочел бы общаться с братом, а не тратить таланты на смертных, что в упрямстве своем отправлялись туда, где не ждало их ничего, кроме верной гибели, страха, мрака и ужаса.
~ Вернись ко мне, брат мой, - попросил умайа, - Это не милосердие Эру, это людская жадность, извращенная пониманием справедливости. Они идут сюда ни ради того, чтобы спасти или освободить нас, они идут, чтобы нас уничтожить. Еще одни смельчаки. Мне жаль, что для тебя это не очевидно.
Эстель прикрыл глаза и сложил ладони. Воздух вокруг него загустел и наполнился искаженной музыкой, в коей с нежными нотами надежно сплелись ложные и обманные мотивы, заставлявшие слабый разум бояться и видеть совсем не то, что находилось вокруг; и чем ближе подходил отряд нуменорцев, тем громче и настойчивее звучала в их головах эта отравляющая мелодия.
