Дарак был глупцом. С самого рождения и до этой ночи он был глупцом, и потом принужден был ходить в самые дальние и утомительные патрули далеко за долиной Удун, но сегодня он сделал свою последнюю ошибку. В пронзительном лунном свете, который слепил его чувствительные глаза, урук заметил странное мутное пятно среди кустов и опрометчиво решил, что, раз он крупнее, то может ткнуть незнакомца острием меча и поинтересоваться:
- Эй, ты кто такой? А ну вылазь!
Пятно немедленно повернулось, все разом, и на нем загорелись два мелких желтых пятнышка поменьше. Уже пятясь назад, Дарак понял, что это вовсе не волк-соглядатай, и не ленивый мелкий гоблин, который прилег отдохнуть, пренебрегая каким-нибудь поручением. Это была чья-то голова и она медленно поднималась, пока орк целиком не очутился в тени ее владельца. Тень эта и помогла глупцу хорошо рассмотреть его смерть, увидеть даже иней, падающий с дрожащих усов и напоследок удивиться фиолетовому темному языку, мелькнувшему за частоколом острых зубов. Чудовище разгрызло незадачливому патрульному голову и затащило тело в кусты; Дарака ему хватило на весь остаток ночи. Его товарищи несколько раз проходили рядом, звали по имени, ругались, но отчего-то ни один из них не сумел разглядеть более ни мутного пятна, ни полусъеденных останков.

Отдыхая, Карадрас нечаянно заснул и наспех сотворенная дымка рассеялась, позволив рассмотреть его, однако более он не повторил своей ошибки. Майа полагал, что негоже начинать свой визит с пожирания десятка слуг, и уж тем более негоже спускать на них своего зверя. Тем более, что и со своим зверем у него были счеты. Ему нравилось чувствовать, как трепещет все внутри, как сводит сладостным предвкушением челюсти, как могучее тело напрягается в предчувствии охоты, и нравилось, не обращая внимания, лежать неподвижно, промораживая лохматым брюхом траву. Так нужно. Только так он сможет называть себя майа, а не неразумной тварью, и уже без стыда посмотрит в глаза тому, кого звал братом.
Кусты отдернулись, кто-то втянул носом холодный воздух; чудовище, что было во сто крат ужаснее любого из орков, прикрыло глаза, чтобы не выдать себя их блеском.

Наутро свет тусклого солнца, потерявшегося в туче, застящей восток, обнаружил путника уже в дороге; он быстрыми шагами направлялся через долину к Черным Вратам, но было в нем что-то странное. Не разведчик и не посланец, одетый не так, как носят на западе от хребта Эфель Дуат, и совсем не так, как носят на восток от него, да и одежда была слишком чистой и слишком нарядной для того, кто без лошади преодолел много лиг отсюда до ближайшего поселения. Стеганая безрукавка была надета поверх темно-синей, расшитой по подолу и рукавам туники, на левом плече застыла искусно выделанная рысья шкура, которой мастер даже сохранил кисти на кончиках ушей. Пустые мохнатые лапы безжизненно болтались сзади, а спереди были заткнуты за широкий пояс, чешуйчатый от нашитых стальных блях. На поясе этом ничего не было, ни оружия, ни ножа, ни даже фляги с водой, какая непременно понадобилась бы в пути, только кожаная петля, перехлестнутая вокруг рукояти нелепого оружия, то ли меча, то ли просто четырехгранной железной палки, тяжелой и незаточенной, почти без гарды и с нелепым плоским навершием. На руках у путника были щегольские перчатки из тонкой оленьей замши, на ногах – синие сафьяновые сапоги. Длинная седая коса, цветом почти неотличимая от серебристого брюха рысьей шкуры, была перехвачена пополам ремешком с бубенцами, которые вызванивали каждый шаг, словно предупреждая хозяев о госте.
Многим бы понадобился привал, а то и не один, чтобы преодолеть долину Удун, и совершенно точно любому бы понадобилась подорожная, чтобы пройти мимо сновавших туда-сюда стражей, однако путник как шагал, так и шагал себе, и его не настигали ни мордорские патрули, ни усталость. Остановился он только у огромных врат, встал прямо перед ними и задрал голову, рассматривая укрепления.
Его заметили. Заметили, и несколько воинов выехали навстречу из-за приоткрывшейся огромной створы, окружили и, судя по выражению лиц под полумасками шлемов, весьма неласково поинтересовались, что же забыл этот чудак в их краях. И путник ответил. Ответил нечто такое, что послужило ему пропуском в крепость и, глядя на две далекие башни через головы приставленного к нему десятка вооруженных стражей, он рассеянно улыбнулся.
Однако, у коменданта крепости время на странного гостя нашлось только к вечеру. Карадрас, впрочем, не особо роптал на подобный прием, он с живейшим интересом рассмотрел все, что ему попалось на глаза по пути в каземат, в котором его предусмотрительно заперли.
Черными Вратами командовал человек, а, может быть, это был кто-то из его помощников, в любом случае, он едва глянул на чужака прежде, чем с презрением бросить:
- Это ты, проходимец, смеешь звать себя братом владыки? Кто ты такой?
Карадрас, которого бросили на колени со связанными руками, только покосился на двух могучих орков, что притащили его в просторный зал, в иные времена, верно, использовавшийся как-то иначе, а теперь служивший для подобного рода приемов. Тусклый свет пробивался через окна справа, там же, взгромоздясь на крохотный сундук, сидел за приземистым столом белобрысый усталый писец. Впереди, на помосте, возвышалось высокое кресло с резными ножками, в нем сидел седобородый лысый человек и курил трубку. Рядом с ним стояло несколько его то ли помощников, то ли советников, то ли стражей – все, и орки, и люди в этой крепости носили оружие и были похожи один на другого, но у одного из них Карадрас заметил свой меч. Заметил и тень пробежала по его лицу, от отвел взгляд, словно не хотел видеть, как чужие руки касаются его нелепого оружия.
- Строго говоря, я не его брат по крови, но могу зваться так по происхождению... Младший, и, разумеется, совершенно недостойный братишка, но хотел бы послужить ему в меру своих сил и умений. – Улыбаясь, мягко сказал майа, и развел руками, на которых как будто и не было веревки, лопнувшей, точно струна. И оба стража, стоявшие справа и слева, с воплем отпрянули – каждому показалось, что именно к нему обернулся через косматое плечо огромный белый зверь, глянул безумным круглым глазом, показал черную пасть.
Неизвестно, что увидел комендант, но он не дрогнул, только отнял от губ трубку, когда Карадрас поднялся с колен и приблизился на несколько шагов:
- Владыка собирает таких, как ты, и, полагаю, ему указывать тебе твое место. Я пошлю весть, но как твое имя? И почему ты не пришел к нему, а пришел сюда?
- Карадрас. – Майа опустил голову, звякнув бубенцами, - Скажи ему, что пришел Карадрас, и пришел к дверям, а не проник в дом как вор.

Сказать по правде, честность и впрямь не была последней из причин, приведших его к Черным Вратам. Он представлял себе, как бы, скрываясь, шел через Мордор, пряча лицо, похищал бы неосторожных путников, чтобы набить брюхо, вызнавал и вынюхивал и ему делалось противно от себя самого. Кто-то другой, кто зарабатывает так на хлеб и кров, мог бы, но не он.
К тому же предусмотрительно приставленный конвой обеспечил его повозкой, пищей и собеседниками на всем пути до Барад-Дура. С орками говорить почти не было смысла, но люди очень скоро перестали опасливо сторониться своего то ли гостя, которому даже вернули его оружие, то ли пленника, с которого следовало не спускать глаз. Словоохотливый майа с удовольствием рассказывал новости с запада, мешал полуправду с полуложью, вслух восторгался картинами Горгорота, несметными шахтами и лагерями, и совершенно естественно, что задавал вопросы, на которые ему с ноткой гордости отвечали. Когда в дымных тучах показалась величественная башня, Карадрас знал о делах и успехах Майрона, наверное, даже больше, чем если бы тот рассказал ему об этом сам.

Отредактировано Karadras (2017-01-25 07:21:55)

    - Сегодня мы с тобой славно поработали, Драакуль, - пропела майэ.
    Её расслабленный голос казался ниже обычного и обволакивал слух словно мёд язык, принося мимолётное, но всё же наслаждение и сладкое послевкусие. Наслаждаться им в пустом зале её комнат ничто не мешало – даже шторы не шуршали тревожимые сквозняком. Здесь вообще было на редкость мало сквозняков и воздух куда суше, чем можно было ожидать от комнат замка.
    За высокими окнами мрачнел всё больше, сгущаясь рассвет ночи, заглатывавшей своей безмерной пастью бескрайние дали и оставляя глазу не так много земной тверди. Лит, закончившая на сегодня свои изыскания отдыхала, хотя работа в самом замке, как и во всём Мордоре, не угасала ни на мгновение. Вольготно развалившись за столом и забросив ноги на соседствующие стулья, она чем-то напоминала ленивую кошку, сморённую излишне сытным ужином и тёплым солнышком. Это сходство особенно подчёркивал взгляд её искрящихся двумя сапфирами голубых глаз, полных довольства и удовлетворения.
    - Да-а, Драакуль, мы славно поработали, - повторила Лит сделав небольшой глоток вина. – Как думаешь, Майрон будет рад узнать, что мы вышли на след дракона? По-моему, эта весть должна его порадовать – такая мощь, такая сила… Ах-х, - сладко вздохнула Лит, прикрывая глаза. – Ты ведь ещё не видел дракона… Ты непременно захочешь себе такие же крылья, их зубастую пасти и смертоносное дыхание. Любой из них – опасное оружие, практически совершенное, настолько, что некоторые стоят целой армии. А кое-кто даже больше, чем армия… - Воскрешая в памяти картины виденных ею разрушений валараукэ испытала лёгкий прилив возбуждения. - Я надеюсь, что я не ошиблась. Да, я очень на это надеюсь. Потому как тогда мне будет предстоять встреча с этим существом. Но мне не нужны его когти, не нужны его крылья и смертоносное дыхание. Значишь что лучшее в них? Звучание. Как давно я не слышала Музыки дракона. Эти прекрасные ноты опьяняют и манят. Они так напоминают о Нём…
    Драакуль слушал её внимательно и не перебивая. Примостившись на столе, он неспешно лакал из широкого блюдца налитую для него кровь, а закончив с кровью собирался разбавить рацион жирным сушёным мотылём. Майэ была кое в чём не права – она ошибалась говоря, что он не видел драконов – их образ был высечен в его памяти её собственными воспоминаниями, которые та невольно передала ему при создании. Ошибалась, когда говорила, что он пожелал бы их крыльев и их силы. Нет, не пожелал бы. Ни сейчас, ни позже. Он не хотел, чтобы за ним охотились, чтобы за ним следили и преследовали. Но ничего по этому поводу не сказал – это не имело отношения к сути. Он просто сидел и внимательно слушал, как делал всегда. А также выводил из услышанного выводы, которые простой мыши в голове было не уложить…
    Возможно даже, что его мысли не уложились бы в голове рядового человека. Потому как Драакуль большую часть своей жизни молчал, внимательно слушал и много думал.
    Воцарившуюся меж ними тишину, вызванную задумчивостью майэ, словно бы забывшую о существовании этого мира, нарушил внезапно прогремевший призывающий глас. Не узнать его было невозможно – имя урагану, ворвавшемуся в её сознание и устроившего там свой порядок, было Саурон, - но узнавалось оно не по голосу, но по той давящей и разрывающей мощи, по ауре которой не было более ни у кого из Тёмных. Обращаясь к Лит, он затронул в ней те струны души, что были более всего чувствительны и оголены, а потому она в миг воспылала. Резко сев Лит широко распахнула голубые глаза и те полыхнули в начале удивлением, а затем гневом. «Как он посмел явиться сюда?!» - было её первой мыслью.
    - Останься здесь, - приказала она нетопырю, поднимаясь и опуская на стол бокал. При том чуть громче, чем следовало – Драакуль подметил это тотчас же и одарил её удивлённым взглядом. – Я расскажу тебе всё, как только вернусь…

   Тронный зал отличался огромным потолком. Нависающими над тобою колоннами, столь не похожими, но неизменно наводящими мысли об огромных вооружённых стражниках. Величием, мрачной похоронной торжественностью, чернотой и острыми углами. Стоявшие здесь же в два ряда орки весьма внушали несмотря на то, что для майар они не представляли серьёзной угрозы. Саурон определённо умел производить впечатление и правильно его использовать, и сейчас, судя по торжественному воинству по углам, - практически бесполезному случить битва с ледяным духом, - занимался именно этим. Лит же оказалась проще.
    Получив осанвэ, она уже через несколько минут оказалась на пороге и застала грозный голос Майрона, метнувшегося к потолку и обрушившегося оттуда не только на Карадраса, но на них всех. Майэ предстала перед ними в длинном тёмно-синем платье на груди у неё полыхало тяжёлое украшение с крупными гранатами и обсидианом. С тех пор, как северный дух покинул Моргота, она мало изменилась, существенным отличием был лишь цвет волос – майа мог помнить её ярко-рыжей и носящей звучное имя Хэрисаэль.
    - Брат, - спокойно произнесла майэ, приблизившись и остановившись рядом.
    - «Предатель!» - кричал её взгляд.
    Отвернувшись Лит обозначила своё присутствие перед Сауроном реверансом, на секунду показав свои лодыжки, обутые в тёмные туфли. Впрочем, высокий каблук и платье не сильно помешали бы ей в бою.
    - Какая встреча, - всё так же спокойно и холодно продолжила она, вновь взглянув на Карадраса. – Вот уж кого я не ожидала увидеть. Кажется в последний раз мы встречались во время Войны Гнева?... Нет… погоди, - она изобразила задумчивость. - Это было до неё… Задолго до…
    Несмотря на яркий пригласительный, валараукэ не спешила кидаться огнём в своего собрата. Она слишком уважала приятые в Мордоре порядки, чтобы устраивать разгром прямо в тронном зале, но по взгляду, который он бросила на Майрона было вино, что она этого хочет. В нём читался простой и конкретный вопрос: «мне напасть на него?». Ей нужен был лишь кивок, взмах или улыбка, чтобы немедленно воздать беглецу по заслугам, потому как предателей её возлюбленного Властелина она любила ещё меньше, чем Саурон. Но в отличие от него её ненависть куда больше была основана на чувствах, чем на здравом рассуждении. И потому же была беспощаднее и совершенно глуха к голосу, взывающему к здравомыслию.

Отредактировано Lith (2017-01-25 12:17:49)

Майрон говорил, и чем больше он говорил, тем глубже и ясней становилась пропасть, пустота снаружи и внутри, и что-то, похожее на отчаяние, сжало грудь. Неверие тоже может обжигать. За века своего ожидания Карадрас ни на единый миг не допускал и мысли о том, что Он может не вернуться, что Он изгнан навечно и уже никто и никогда не простит это предательство, не простит майа его звериную трусость, не позволившую когда-то броситься на мечи. Он никогда не думал о том, что, может статься, уже некому будет прощать, и ему один на один оставаться со своей виной, со своим беспросветным одиночеством.
Оказывается, слова тоже могут причинять боль. Словами можно заставить беззвучно страдать даже того, кого проклинали и ненавидели тысячи, тот, за кем, точно непроглядный шлейф грозовых туч, тянулся бессильный гнев отцов и матерей, которым нечем было накормить свое дитя, сирот, что замерзали в пустых и холодных домах, путников, что засыпали на снегу с последней мыслью о доме. И те, кого он ранил, и те, кого он сразил, и немая ненависть уцелевших – ничто и никто не смог бы ударить сильнее неверия, сильнее, чем...

«...когда его не стало.»

Ошибкой было прийти сюда. Тысячу раз прав Тевильдо, а он, он просто глупец, который должен просить прощения у брата за недоверие, за свое бесполезное стремление открыться и предложить Майрону место среди них, его место по праву. Это было бы справедливо – так думал Карадрас, это было бы честно, подарить ему, лучшему из учеников Мелкора, их цель и их надежду.
И каким же дураком он был.

«Смотри!» - сказал, нет, приказал Майрон, и он смотрел. Смотрел, пока не отвел взгляд; казалось, это перед явленным могуществом Кольца дух поник, померк и даже его щегольский наряд растратил краски.
Но есть чары разрушительней и страшней. Есть боль, которую не причинит ни одна вещь, сотворенная людскими или нелюдскими руками, будь то заклятое кольцо или пыточный инструмент. Карадрас искренне верил, что их цель, что все эти годы маячила вдалеке, их священная обязанность станет ближе к своему выполнению, станет, наконец, чем-то реальным, если ему удастся заключить этот союз. Он верил, что это будет легко, верил, что достаточно было бы только протянутой руки, но надежда, его глупая надежда, превратилась в талую воду, стекшую по щекам. Само это место душило его, навалилось жаром, опалившим пересохшее горло.
И, опустив голову, он слушал упреки, что бросала ему майэ, невидящими глазами уставился в сторону, в пол под ногами, а потом волна ярости почти осязаемо поднялась в груди.
- Ну давай, спусти с меня шкуру. – С угрозой, но негромко произнес Карадрас, на одно лишь мгновение глянув в лицо говорившей, и вновь поднял глаза вперед и вверх, и сделал еще несколько шагов, замерев прямо у подножия трона, словно он не незваным гостем стоял перед  владыкой мордорских пустошей, а явился требовать ответа и оправданий.
- Как же так вышло, что предатель один думает о возвращении Мелкора, а его лучший ученик строит себе дворцы и грезит о власти? – Спросил он, и ему не нужно было повышать голос, чтобы ужалить ядом своих слов, - Как можешь ты говорить о Нем как о мертвом?
Впрочем, Карадрасу не нужны были ответы. И так знал, как и почему, раз Майрону отказала его вековая мудрость и проницательность и он не сумел догадаться, что за «странный меч» был у его собрата, зачем кому-либо понадобилась опасная и уродливая игрушка, единственной целью которой было только уничтожать, ибо сталь сплеталась в ней не с Музыкой Творения, а с тишиной, что поглощала все иные звуки. Этого тщеславного ублюдка вполне устраивало установившееся положение вещей, он уже примерил на себя корону хозяина Средиземья и собирался править им, наследием, которое не заслужил и просто вырвал у смертных только потому, что мог.
Ярость, она была подобна рассыпающимся углям, малиновым и ярким, тем, от которых крица плакала раскаленными стальными слезами. И единственное желание билось в виски вместе с током крови, бухало как молот – вот прямо сейчас познакомить это хвастливо показанное ему кольцо с черным клинком, в который оно, не звякнув, канет, точно в темный пруд.
Но зверь всегда судил всех одинаково и все приговоры его были насмерть. Может быть, он был прав куда чаще, чем об этом хотелось думать, но в тот день Карадрас не допустил и мысли о том, чтобы и впрямь использовать свое оружие против брата, с которым когда-то был на одной стороне. Он бы себе точно не простил такое предательство, ни перед Черным Валой, ни перед своей клятвой, символом которой стал безымянный меч. И все происходящее – просто очередная ошибка, которых он и так совершил немало.

Отредактировано Karadras (2017-01-26 03:12:29)

[dice=1936-1:6:4:Лит пытаеться сжечь Карадраса]

- Никогда, выродок. – Прошипел Карадрас, и бледные губы кривились в широкой усмешке – неужели Майрон, этот выживший из ума мерзавец, решил, что одной его заносчивости будет достаточно?! – Ты даже тенью Его зваться не достоин...
Удар чужой воли отозвался едва ли не осязаемой, физической болью. Какая-то часть сознания с удивительным равнодушием отметила, что ему не преодолеть это, в чужой цитадели, в сердце враждебных владений, в которых враг еще и не один, нет ни единого шанса. Какая-то часть сознания совершенно равнодушно констатировала поражение, но майа показалось, это ошибка, потому что он стоял на ногах и, как ему казалось, ничего не изменилось, даже золотой блеск перестал слепить глаза. И он хотел сказать еще что-то, хотел бросить в лицо с отвращением и насмешкой, что бы сказал сам Мелкор новоявленному повелителю Средиземья, хотел рассказать, что он не один, и что они готовят свой план и идут к своей цели, хотел поведать, как они достигнут ее и горе тому, кто в тот момент окажется на чужой стороне... но спохватился. Понял, что воля плавится и течет от чужой коварной силы, что он уже не понимает, где его мысли, а где настойчивый давящий то ли шепот, то ли грохот крови в ушах, повелевающий, приказывающий... чей он?
- Предатель!.. – Прохрипел Карадрас в последний отпущенный ему миг и сдался. Сдался, отступил назад, падая на колени в подобии позы, которую приняли все до единого рабы Майрона за его спиной. И пальцы коснулись пола, скрючиваясь в когти, и одежда растаяла дымкой, обнажив смуглую, стремительно темнеющую до черноты кожу, что мгновенно вскипела белесой шерстью. Майа стремительно вырастал и менялся, и через несколько ударов сердца на владыку Мордора глянули безумные желтые глаза; Карадрас казался похожим и на медведя, и на волка, могучий широкоплечий зверь на высоких сильных лапах; длинная шерсть свисала с брюха едва ли не до пола, всегда холодная, всегда сверкающая инеем. Нет, едва ли царь зверей, в нем не было величия, был лишь страх, опасность в каждом порывистом движении чудовища, которое казалось идеальным, совершенным хищником.
Но он не напал. Круглые волчьи зрачки были обращены вперед и вверх и в глазах духа стыли такие же точно золотые кольца, его собственная сила отступила, его магия оказалась предана забвению, его разум опалило могущество, которое ему было не переломить, не преодолеть, и длинный пушистый хвост, метнувшись из стороны в сторону, опустился книзу, униженно прижался к задним ногам. Ненависть, ужас, отчаяние – каждого из этих чувств было слишком много для узкого и цепкого рассудка зверя, и он застыл на месте, вздыбил загривок, не зная, что ему сделать с ломающим волю приказом рассказать, поднял бородатую морду и зарычал, забормотал, пятясь назад. Желание повиноваться, подчиняться, выполнить то, что ему было велено, вдребезги разбивалось об невозможность издать пастью ни единого звука, хотя бы похожего на членораздельную речь. Последним усилием воли, трусливым бегством в свое второе обличье Карадрас спас свои тайны и, пожалуй, это было единственным, что он сделал правильно в своем безумном предприятии.
Он услышал, что сказала ему майэ, услышал, потому что утопающее в шерсти круглое ухо дернулось назад, в ее сторону, но едва ли понял, куда яснее был поток опаляющего пламени, и он даже был смутно благодарен ей за него. Ужас любого лесного жителя перед огнем, враждебная ему тема окончательно пробудили животные инстинкты и, высвобождаясь из-под давящего приказа, Карадрас метнулся в сторону, неожиданно проворно для своих размеров.
Но он не убежал далеко. Отшвырнув с дороги ударом лапы тех орков, что оказались у него на пути, зверь развернулся. Он был растерян, он не знал, что это было за место, как ему вести себя здесь, голову кружили незнакомые запахи, но взгляд нашарил стоящую перед ним в нескольких шагах майэ. Сейчас, без своего огня, это была просто женщина, жалкая, хрупкая фигурка, которую он мог уничтожить единственным взмахом когтей, и он не думал долго. Чудовищу нет нужды рассуждать и загадывать, нет необходимости помнить прожитые зимы и строить планы на будущие, оно не различает незримое и не отягчает думы тонкими материями. Для него захотеть и сделать – почти одно и то же, оттого все самые страшные сказки Средиземья про таких, как оно.
И метнулась вперед страшная лохматая лапа с шестью кривыми когтями.

[dice=9680-1:6:3:Лит пытаеться увернуться и ослепить Карадраса]

[dice=9680-1:6:4:Лит пытается уйти от удара и разрушить когти и зубы Зверя]

    Поражение было досадным, обидным и одно только воспоминание о нём жгло и кусало морозом. Проиграла! Проиграла этому поганому предателю! Этому куску мяса и шерсти! Да что б его! Да что б он сгнил за этой решёткой! Да что б сидеть ему там до последней битвы! Да чтобы сам Мелькор его наказал! Уж он-то знает, как поступать с предателями!
    Лита долго была в гневе и долго не могла просить ему своего поражения. Но, если идти на откровенность, она злилась не на Карадраса, она злилась на себя. Проиграть такую битву было почти то же, что и подвести Моргота, а такой оплошности так сразу не забудешь. Однако, когда пыл её по умерился, а ран зажили в достаточной степени, майэ начала размышлять. Размышлять о том, о чём запретила себе в тронном зале: размышлять о словах Карадраса, о реакции Саурона и мысли привели её к весьма интересному и опасному итогу. «Не тем путём ты идёшь, Владыка Мордора,» - подумалось ей. Но это не заставило её тот часа же собрать вещи и покинуть этот самый Мордор. Потому как главная загвоздка была не в том, достаточно ли слепо Майрон идёт за Мелькором – как не крути, а майэ прекрасно понимала, что он распространяет по миру не светлую, а тёмную песнь. А именно этого ей и было нужно, потому как каждый, кто эту Песнь несёт служил Мелькору. Заветная загвоздка, удерживающая её на месте, заключалась в том, что пока не было в мире никого, кто эту песнь распространял бы лучше Саурона, который был связан с ней так крепко, что от процветания тьмы зависело его собственное процветание…
    Но всё же он не был Мелькором… Не был тем, кого она любила и обожала…
    А Карадрас хотел вернуть в мир её возлюбленного.
    Она долго не хотела спускаться в глубины темницы, долго откладывала разговор, но всё же не удержалась. «Что плохого будет, если я поговорю с ним? – спросила себя майэ. – Но даже если и будет, Мелькор того стоит…» Спустившись на мрачное дно Барад-Дура, пропитанное кровью, болью и криками пленных она была сопровождена к заветной клети, а после прочь отослала всех, кто мог бы слышать их разговор. Благо те сами не горели желанием прибывать подле пленённого майа.
    Вид спокойно лежавшего зверя был очередным прекрасным напоминанием о поражении, но Лит спрятала свои чувства поглубже, приняла невозмутимый вид и громко окликнула Карадраса:
    - Ты слышишь меня? Во имя Мелькора, заклинаю: очнись и ответь мне, если только Владыка хоть что-то значит для тебя и, если ты не лгал о том, что ищешь его.