О последней Королеве Кардолана. Женщине, легенды о которой начнут слагать ещё при жизни. Последней хозяйке переливчато-синей сапфировой броши, которую Том Бомбадил однажды заберёт из Могильников для своей Золотинки....
Принц Ханувойтэ стоит почти вплотную к камину. Жаркое весёлое пламя силится вовлечь его в свой вечный танец. А он едва сдерживает дрожь — не холода, не страха. Бессилия так и не спущенной тетивы. Дрожат рыжие блики на длинном мече, брошенном на пол. Единственный наследник не имеет права рисковать собой, сражаясь рядом с отцом. Остаётся только ждать исхода битвы.
Его мать, Королева Эленвэ, сидит в высоком резном кресле у окна. Пальцы её сжимают сапфировую брошку — она сама не заметила, как сняла украшение со своего плеча. В последние дни Эленвэ совсем охладела к прежде любимым браслетам, диадемам и подвескам. Единственное, что надевает — искрящийся синевой кусочек неба, напоминание о давнем счастливом дне, когда Фионканья вложил в её ладонь этот дар.
... — Брошь твоей матери? — едва веря глазам, спросила она принца.
Разумеется, она знала ответ — другой такой не нашлось бы во всём королевстве. Эта драгоценность за свою многовековую историю сменила много хозяек. Согласно традиции, принц Кардолана дарил её своей наречённой. Эленвэ спрашивала об одном: не шутка ли это, не игра ли?
— Да, — серьёзно ответил он на невысказанное, и к слову прибавил взгляд. Об это серое пламя можно было обжечься.
Она принадлежала к знатному роду, однако немало благородных дев втайне примеряли на себя роль избранницы принца; и куда чаще заговаривали с ним, а не любовались издали. Фионканья, высокий и могучий, гордый и отважный, с самой первой встречи напоминал Эленвэ Исильдура. Верней, мечту об Исильдуре: в Кардолане не было его портретов, ни скульптурных, ни рисованных, ни шитых. И потомков не было: кардоланская ветвь рода Элендиля пресеклась сто тридцать лет назад, ещё до рождения Эленвэ. Теперь он продолжался лишь в Артедайне, да ещё далеко на востоке, в Гондоре. Правда, род нынешнего Короля Кардолана сохранил чистоту нуменорской крови и старинные традиции, например, обычай нарекать имена на квенья.
Эленвэ трудно было вообразить себе Исильдура непохожим на Фионканью, хотя она никогда не забывала, что принц — не его наследник по крови. Это было важно. И прекрасно. Они пройдут сквозь молодость и зрелость рука об руку, в одном темпе, точно в долгом, долгом танце.
Его голосу и глазам она поверила сразу, безоглядно. Сомкнула пальцы на синем цветке своей весны и на руке принца, ещё не отпустившей свой дар. На миг обдало страхом: примут ли его выбор Король и Королева?
Примут! И знали о нём заранее. Иначе Королева не сняла бы брошь со своего плеча.
Они были молоды, они были беспечны, и их грядущее было залито сиянием Анор…
Для королевства годы юности Эленвэ были отнюдь не безмятежны. Если бы её семья переселилась из Минхириата, далёкого от треволнений приграничных земель, к Тирн-Гортад несколько раньше, девушка не нашла бы жизнь при дворе похожей на вечный праздник, а наследника — беспечным. Ко времени их встречи он был воодушевлён недавней победой, честь которой принадлежала скорей Артедайну, чем Кардолану. И прекрасно, пусть будет первым и в этом — решила Эленвэ после того, как Фионканья, ничего не таивший от супруги, однажды сказал:
— Немало моих друзей сражались в той битве, и ни один не погиб. Видно, я рождён под лучом Гиль-Эстель.
Не все знакомые Эленвэ были столь же счастливы.
Лишь после свадьбы она заметила, что во дворце царит куда более беспокойный и воинственный дух, чем в Минхириате. Живя там, девушка не желала знать о сражениях более, чем о том повествовали легенды. Этого не переменила и последняя война с Ангмаром: до тихого старинного дома у кромки леса вести о ней докатились вместе с вестями о победе. Вскоре дальние родичи зазвали её родителей к Тирн-Гортад, и она оставила напоённые влагой ветра, высокие травы, в которых таились ключи, лесные озёра-малютки, которых не сыскать ни на одной карте. Хлопоты с переселением, расставание с домом и подругами, новые края, новые встречи, иные обычаи, пышные празднества, Король Нинкветурма, принц… До того ли ей было, чтобы расспрашивать новых друзей о завершённых битвах?
Позже, конечно, и узнала, и многое передумала — не только потому, что стала супругой наследника престола. Здесь нельзя было жить так, словно войны бывают лишь в песнях да в дальней дали. До Амон-Сул, распря вокруг которой началась едва ли не с раздела Арнора, было сто пятьдесят лиг. Далеко и всё же слишком близко. Собственно граница — ещё ближе, и уходящие на неё дунэдайн были привычным зрелищем.
Недаром и дворец снаружи скорее походил на твердыню: мощные стены, узкие окна, дозорная башня, соединённая переходом с главным зданием. При первом взгляде казалось, и внутри он так же строг и прост, и — не считая тронного зала — полон воинами, подбирающими оружие или оттачивающими мастерство в учебных поединках. Как крепость к западу от него, где и обучалась молодёжь.
Недостатка в страже и впрямь не было, нашлась и оружейная, но дворец оказался шкатулкой с секретом. За гладкими белыми стенами таились золото и мрамор, статуи и гобелены, танцевальные, приёмные, пиршественные залы…
Эта роскошь, скрытая за внешней суровостью, восхищала Эленвэ, но казалась мрачноватой. Должно быть, из-за оттенка кардоланского мрамора, бордового с белыми прожилками. Она не раз думала, что этот цвет лучше подошёл бы для усыпальниц. Вход в них находился совсем рядом: чтобы попасть туда, довольно было спуститься с холма, на котором высился королевский дворец, и пройти мимо стражи к подножию соседнего.
Ей всё больше мечталось о лёгком и весёлом. На рисунках принцессы узкие окна сменились широкими овалами в ажурных переплётах, стены обвила кружевная галерея, сокровищницу вместо каменных воителей охраняли небывалые крылатые мумакилы, а крыша дозорной башни, ставшей тоньше и выше, обзавелась пёстрой блестящей чешуёй. Позже придворный мастер воплотил нарисованное. Стены высотой в ладонь, башня — в локоть, окна — из восточного горного хрусталя, черепица — из тонких срезов бирюзы, яшмы и аметиста. Маленький дворец был любимой игрушкой Ханувойтэ, пока его не затмили короткие, но отнюдь не игрушечные клинки.
Фионканья тоже пришёл в восторг и убеждал отца заняться перестройкой, а ему поручить руководство этим делом. Замыслу воспротивился не только Король Нинкветурма, но и всё его окружение: разве можно портить творение старых зодчих! Нынешнее здание века простояло и ещё века простоит, а эти кружева и завитушки?! Только для детской забавы и годятся. И пестрота наскучит самому наследнику прежде, чем взойдёт на престол. Он и впрямь скоро остыл к своей затее — как остывал ко всему, что приходилось надолго откладывать. А всё же после его коронации во дворце стало куда больше светлого шёлка и светлого дерева.
Жалела ли Эленвэ, что он не убедил своего отца? Немногим больше, чем о счастливом сне после пробуждения. Под её кистью рождалась сказка, мечта. Она бы и не поверила, что однажды может проснуться в этой сказке, если бы не Фионканья. Он и к Королю приступал с тем же воодушевлением, не представляя разумных доводов в пользу своих идей. И, конечно, не преуспел.
Это на Эленвэ (признаться, и не на неё одну) его взгляд действовал, как чары. И после отлучек супруга она летела к нему, как… Как мотылёк к костру, подобрала она сравнение и рассмеялась: скорей уж сам Фионканья устремится к огню или иной опасности!
Он регулярно объезжал дозоры по границе с Рудауром, высматривая слабые места. С течением времени Эленвэ беспокоилась за него всё меньше. Нередко он спорил с отцом, требуя послать ещё стражу, бывало, привозил захваченных лазутчиков и приносил тревожные слухи. Вести о раненых — редко. Об убитых - ещё реже. С тех пор, как он стал Королём, на рубежах страны и вовсе не случилось ни одной схватки. Ангмарцы приближались, проезжали мимо всей линии обороны (жаль, не кольца осады!) — и возвращались на север. Так что любовь Фионканьи к риску его супругу мало тревожила. Скорей восхищала: в легендах всегда воспевали бесстрашных.
